200 лет презрения к «лохам, которые нас кормят и поят»

200 лет презрения к «лохам, которые нас кормят и поят»

О грузинской русофобии


Мира у нас с Россией никогда не будет!.. Если раньше мы испытывали к ней презрение, сейчас возникла ненависть.
Отар Иоселиани

Россия... Надо каким-то образом покончить с этой страной.
Вахтанг Кикабидзе

Интервью Александра Рутковского с Отаром Иоселиани стало хитом «2000»: почти 25 тысяч прочтений в интернете. Для многих читателей, воспитанных на воспоминаниях и преданиях о советской дружбе народов, оно стало шоком. Думается, если бы знаменитый режиссер сказал, что «с Россией у Грузии были разные отношения, но сейчас Москва не права», то реакция была бы куда спокойней. Шокировали слова о «двух веках терпения и презрения». Однако на самом деле ничего принципиально нового в этих словах нет. Они отражают традицию двухвековой грузинской русофобии. Да, эта традиция — не единственная в отношениях двух народов. Однако игнорировать ее, тем более сейчас, как минимум наивно.

Фобии к определенной стране распространены в большей или меньшей степени во всех соседних с ней государствах. Поэтому было бы странным, если бы в Грузии русофобии не было. Но примечательно одно обстоятельство. Так, в случае с Польшей и прибалтийскими странами можно говорить о сопоставимости масштабов русофобии и репрессий советской власти (а относительно Польши — и царской власти) против жителей этих стран. А вот в случае с Грузией очевидна несоразмерность между на порядок меньшими репрессиями и не менее яростной русофобией. Именно в силу этой несоразмерности можно наверняка назвать грузинскую русофобию самой большой в Европе. Обратимся к историческим фактам.

Милость, не коснувшаяся декабристов

Россия присоединила Грузию по воле правителей последней, понимавших, что зажатый между Турцией и Персией народ в противном случае будет обречен. Но через несколько десятилетий для многих представителей грузинской элиты на первый план вышли не старые угрозы, а неудобства нынешнего существования. Ряд грузинских аристократов разрабатывали планы восстания и реставрации династии Багратионов. В историю это событие вошло как заговор 1832 года. Заговор был раскрыт, его участники — арестованы.

И все же реального выступления заговорщиков не было, поэтому их нельзя приравнивать ни к декабристам, ни к польским повстанцам 1830—31 гг. Но, как следует из исторических источников, участники этого заговора от разговоров гораздо ближе подошли к действиям, чем кружок братьев Критских, кирилло-мефодиевцы и петрашевцы, где дальше прекраснодушных бесед в узком кругу дело не пошло. Однако каков же был вердикт властей? Как и в случае с петрашевцами, самых активных конспираторов приговаривают к смертной казни, но затем приговор смягчают. Правда, смягчают куда радикальнее. Не было ни инсценировки казни, ни каторги, ни далекой ссылки.

Если Достоевского, виновного лишь в публичном прочтении письма Белинского к Гоголю, отправили в Омск и Семипалатинск, то из грузинских заговорщиков за Уралом не оказался никто. Так, первоначально приговоренного к смерти поэта Вахтанга Орбелиани сослали в Калугу, но в 1837 г. амнистировали. Он сделал военную карьеру и быстро поднялся по служебной лестнице, получив в 1860-м генеральское звание. Тогда же простил Николай I и других участников грузинского заговора, а вот абсолютное большинство остальных политических узников обрели свободу лишь после вступления на престол нового царя.

«Круг и среда» убийцы не подлежат проклятию

Среди амнистированных в 1837 г. был и сосланный в Вологду Дмитрий Кипиани. В 1862-м он готовил проект отмены крепостного права в Грузии, который предполагал освобождение крестьян без какого-либо наделения землей, что поддерживалось грузинским дворянством. В итоге царское правительство сочло целесообразным немного земли крестьянам оставить. Но вошел в историю Кипиани прежде всего полемикой с экзархом Грузии Павлом. Поводом к ней стала реакция владыки на убийство ректора Тбилисской духовной семинарии Павла Чудецкого. Этого самодура не любили многие семинаристы. Сначала Силибистро Джибладзе избил его и собирался выбросить с балкона здания. Тогда Чудецкого спасли, но в 1886 г. он был убит в собственном доме неким Иосифом Лагиашвили, исключенным из семинарии за чтение «Отечественных записок». На похоронах Чудецкого экзарх Грузии проклял «круг и среду, породившую «разбойника» Лагиашвили», что и возмутило Кипиани, бывшего тогда предводителем кутаисского дворянства.

Я совершенно не собираюсь оправдывать ни самодурство Чудецкого, ни неуважение к грузинскому языку и истории, свойственные многим чиновникам тех времен. Но в ответ на исключение из семинарии — колоть кинжалом сначала в пах, потом в живот, потом в шею... Кто, с точки зрения сегодняшней морали, такое будет оправдывать? Впрочем, в ту эпоху популярности революционного насилия интеллигенция не одной Грузии, а всей Российской империи и не такое оправдывала. И в проклятии экзархом Павлом «круга и среды, породивших Лагиашвили», вполне логично видеть весь круг и среду российских нигилистов и террористов (Каракозовых, Нечаевых, Желябовых и т. д.) независимо от национальности.

Логично, чтобы именно так расценил это проклятие человек, который был далек от революционных идей и в крестьянской реформе стоял на узкоклассовых позициях. Но нет, предводитель кутаисского дворянства полагает, что экзарх проклял всю Грузию, и заявляет в открытом письме к нему: «говорят, что вы прокляли страну, куда вы призваны пастором, и которая поэтому вправе ждать от Вас лишь любви и милости... Если все это правда, Ваше достоинство может спасти лишь изгнание проклявшего из проклятой им страны».

То, что Кипиани таким образом подменил понятия, ясно показывает, насколько зашкалила русофобия, охватившая грузинскую элиту. При этом образованный человек, первый переводчик Шекспира на грузинский, совсем не стеснялся того, что как раз из его логики следовало, что круг и среду убийцы надо отождествлять с грузинским народом. Впрочем, так думал не один Кипиани: мемуары современников говорят, что убийство Чудецкого широко оправдывалось в грузинском обществе. И объяснимо, что именно в такой атмосфере два десятилетия спустя могло совершиться так и не раскрытое убийство экзарха Грузии Никона (Софийского). Владыка, которого отнюдь нельзя было упрекнуть в самодурстве в стиле Чудецкого, был застрелен прямо в епархиальном управлении в стиле Кобы Джугашвили и его сообщников.

Тем более не стоит удивляться тому, что создание независимой Грузии в 1918 г. сопровождалось многочисленными конфликтами — войнами новой власти с абхазами и осетинами, дискриминацией русских и других национальных меньшинств и попыткой аннексии негрузинского по составу населения Сочинского округа. Как и в случае с петлюровской УНР и многими другими режимами на постимперском пространстве, находившиеся у власти в стране социалисты проявили себя ярыми националистами. Однако в УНР ведущую роль играли политики, до революции бывшие в мелких национально-социалистических объединениях, сотрудничавших с РСДРП и прочими социалистическими силами, но организационно самостоятельными.

В Грузии же подобные объединения были на вторых ролях, а страной в течение большей части независимого существования управляло однопартийное меньшевистское правительство, куда входили ранее видные фигуры в РСДРП — Чхенкели, Церетели, Гегечкори и, наконец, сам премьер Ной Жордания, лидер социалдемократической фракции первой Государственной думы. Теоретически такое прошлое должно было бы предрасполагать к интернационализму. Но не предрасположило. Именно ко времени Грузинской демократической республики и относится начало официального дискурса о том, что «европейской Грузии» надо быть подальше от «азиатской России». «Восточному варварству мы предпочитаем западный империализм», — заявлял тогда Ной Жордания, и эти слова в 1989 г. стали одним из аргументов в пользу отделения Грузии от СССР.

На периферии «большого террора»

В начале 1921 г. произошло событие, которое в нынешней Грузии уже почти 20 лет именуется не иначе, как советская оккупация. Впрочем, ведущую роль в принятии решения о вступлении РККА на грузинскую территорию сыграли именно члены Политбюро — грузины Иосиф Сталин и Серго Орджоникидзе, а поводом для него стало восстание, организованное грузинскими большевиками во главе с Филиппом Махарадзе.

В сегодняшней Грузии до сих пор сохранились памятники Сталину, но власти страны от Гамсахурдиа до Саакашвили любят декларативно отмежевываться от «вождя народов», подчеркивая, что, дескать, именно Грузия больше всего пострадала от сталинских репрессий.

Действительно, в те годы большой террор унес жизни многих выдающихся грузин, например поэтов Тициана Табидзе и Паоло Яшвили, прозаика Михаила Джавахишвили, режиссера Сандро Ахметели. Да, очень жестоко было подавлено августовское восстание 1924 г. — 12 578 казненных, более 20 тысяч сосланных (именно на этих репрессиях и выдвинулся Лаврентий Берия). Однако советская власть везде жестоко расправлялась с такими выступлениями. Только в двух уездах Западной Сибири, Петропавловском и Ишимском, в 1921 г. было убито 22 тысячи повстанцев, а число жертв среди антоновцев на Тамбовщине в 1920—1922 гг. оценивается в 240 тысяч человек, при том что по населению Тамбовская губерния несколько уступала Грузии.

А вот чтобы видный партийный деятель, обвиненный в свое время в национал-уклонизме, смог в годы сталинизма не просто выжить, а умереть от старости на высоком государственном посту, такое, кажется, могло быть только в Грузии. Имею в виду главного фигуранта «грузинского дела» 1922 г. Филиппа Махарадзе, который в 1938 г. стал первым председателем президиума Верховного Совета Грузинской ССР и скончался в декабре 1941-го на этой должности.

Да, из т. н. «сталинских списков» (люди, осужденные в 1936—1938 гг. по личной санкции И. В. Сталина и его ближайших соратников по Политбюро), собранных на сайте общества «Мемориал», можно подумать, что в 1937 г. большой террор коснулся Грузии более, чем других республик и регионов. Однако здесь правомерно говорить именно о терроре в Грузии, а не о терроре против грузин.

Так, в списках имена жителей Грузии занимают 36 страниц, и на каждой более 100 человек, размещенных в алфавитном порядке (http://stalin.memo.ru/regions/regi5.htm). Честно скажу, у меня не хватило терпения делать полную статистику, но сложилось мнение, что едва ли не на большинстве страниц грузинских фамилий меньше, чем негрузинских. Между тем грузины составляли согласно переписи населения СССР 1939 г. 65% населения республики, а среди руководящих работников, по переписи 1937-го, их было 69%.

Создается впечатление, что масштаб чисток 1937-го был обусловлен не только особым вниманием Сталина к своей родине и желанием избавиться от людей, помнивших неприглядные факты его молодости, не только особым рвением грузинского НКВД, но и тем, что под видом борьбы со «шпионами и вредителями, троцкистами и бухаринцами» проходили и сугубо клановые разборки.

Кроме того, грузинский национализм в те годы маскировался под борьбу с контрреволюцией. Это особо проявилось в Абхазии. За период с 1926-го по 1939 г. численность абхазов в автономии увеличилась лишь на 0,5%, а с 1939-го по 1959 г. — на 9%, тогда как грузин за эти периоды там стало больше соответственно на 36% и 72%. Таким образом, Сталин и Берия гораздо успешней продолжили дело Ноя Жордании по грузинизации Абхазии.

Надо иметь в виду и то, что «сталинские списки» касались прежде всего известных партийных, советских и хозяйственных работников. Для ареста людей рангом пониже не требовалось решений такого уровня. Этими людьми в Грузии органы интересовались меньше, грузинская деревня избежала голода (так, впрочем, было и в других незерновых регионах), а грузинских кулаков не высылали в Сибирь и на Север.

Реальный размах репрессий в Грузии в сопоставлении с репрессиями на остальной территории СССР лучше всего показывают данные по демографии ГУЛАГа. Так, в 1939 г. процент заключенных грузин был почти в 1,5 раза меньше их доли в численности населения СССР. Из 15 народов, чьих представителей было в лагерях больше всего, грузины уступали по этому показателю в 1939 г. армянам, узбекам и таджикам, а в 1951-м — узбекам, казахам и азербайджанцам. В 1951-м процент заключенных грузин был в 1,4 раза меньше их доли в численности населения, а если брать узников только лагерей, то в 3 раза меньше. В колониях, где условия были легче, сидело больше грузин, чем в лагерях, тогда как у славянских и прибалтийских народов, евреев и немцев соотношение между лагерниками и колонистами было обратным, достигая максимума у литовцев (на 5 человек в лагерях — один в колонии).

Таким образом, можно сказать, что при Сталине грузины были скорее на периферии «большого террора».

Классик, прославивший фюрера

В сталинских лагерях сидели не одни безвинно пострадавшие, но и уголовники и коллаборанты. О последних и пойдет сейчас речь, поскольку в независимой Грузии они стали героями.

Прописной истиной будут слова о том, что среди каждого народа были и герои, и пособники фашистов. В советское время все знали, что знамя Победы над рейхстагом водружали Кантария и Егоров. Поручение такого задания грузинскому солдату показывает, что власть хотела символически подчеркнуть роль его народа и республики в войне. А были и герои, незаслуженно отодвинутые в тень. Например, когда в 1970-е едва ли не главным событием Великой Отечественной стала оборона Новороссийска 18-й армией, то говорили в первую очередь о ее начальнике политотдела Брежневе. А ведь у этой армии был командир Константин Леселидзе. О нем вспоминали куда реже (хотя посмертной звезды Героя умерший в 1944 г. генерал был удостоен при Брежневе). Всего с войны не вернулись и двое из троих братьев Леселидзе, и около 300 тысяч грузин.

Но пятизначным числом измеряется и количество тех, кто не вернулся с другой стороны советско-германского фронта. Вдохновлял их идти на бой автор книги «Адольф Гитлер. Взгляд иностранного поэта», классик грузинской литературы Григол Робакидзе.

Да, были канувшие в безвестность писатели разных народов СССР, посвящавшие фюреру книги, отдельные статьи и стихи. Так, в июне 1941 г. Александр Олесь писал: ДВеди же нас, досвідчений вояче. Ми віримо, ми коримось тобі». Но вот чтобы человек, вошедший в историю литературы (а Робакидзе стал первым грузинским прозаиком, известным в Европе, и зачастую именуется лучшим грузинским романистом ХХ века), посвящал целые книги Гитлеру — это явление исключительное для литератур советского пространства (да и в остальном мире не припоминаются аналоги). А кроме фюрера, отдельную книгу он посвятил и дуче: «Муссолини. Отмеченный солнцем» (1941). Оба сочинения были включены в списки рекомендованной партийной литературы НСДАП и поэтому изданы огромными тиражами.

Это говорит и о специфическом рвении грузинских коллаборантов, и об особом доверии к ним. Ибо дело было не в одном Робакидзе. Так, профессор Михаил Ахметели работал в эсэсовском институте Ванзее, курируя применение расовой теории нацистов к народам Восточной Европы. Он доказывал, что грузины были «германцами России» и потому их можно наилучшим образом использовать против евреев, славян, цыган и прочих «расово низших» людей. Это настолько было в духе хозяев профессора (а если бы они изначально не считали грузин выше славян, то и работы такой ему бы не доверили), что Ахметели стал одним из немногих неарийцев — членом НСДАП, получив партбилет № 5360858.

Сейчас пытаются хотя бы частично оправдать поступок Робакидзе. Так, «Зеркало недели» пишет: «Публикуя вышеупомянутые книги, Робакидзе стал заложником собственных романтических иллюзий — он не считал эти свои произведения фашистскими. Будучи поклонником Ницше, Робакидзе видел в исторических личностях воплощение сверхчеловеческой природы. Поэтому он писал о Ленине, Сталине, Гитлере, Муссолини. Для писателя не имели значения взгляды, идеи или национальные позиции этих личностей. Его очаровывали в них демонизм речи, неукротимая стихия огня, искусство манипулирования массами. Духовная драма Робакидзе заключалась в неспособности отделить Миф от Истории». Эти слова повторяют ныне расхожее мнение грузинских литературоведов. Однако хотя бы беглого знакомства с творчеством этого прозаика достаточно, чтобы понять, что его отношение к фашистским и коммунистическим лидерам было противоположным: Гитлер и Муссолини — герои, а Ленин и Сталин, о которых отдельных книжек он не писал, — антигерои.

Можно, конечно, говорить, что книга о Гитлере была написана в 1938 г., когда не было ни Второй мировой, ни газовых камер. Однако эти обстоятельства если и могут быть смягчающими, то для кого-либо, глядевшего на Германию издалека, а не для человека, наблюдавшего ее изнутри. И прежде всего не для Робакидзе. Ибо «взгляд иностранного поэта» не заметил разлетевшегося по площадям немецких городов пепла книг Стефана Цвейга. Писателя, благодаря которому Робакидзе стал известен на Западе и которого связывала с грузинским эмигрантом многолетняя дружеская переписка. Создавая миф о Гитлере, литератор на примере отношений с Цвейгом успешно корректировал миф о крепкой и благородной грузинской дружбе.

Как свидетельствовали несколько попавших в советский плен грузинских легионеров вермахта, перед отправкой на фронт их напутствовали Геринг и Робакидзе. Первый говорил о том, что они должны изгнать из Грузии евреев и большевиков, второй упоминал об одних большевиках. Но не хочется на этом основании утверждать, что, дескать, эмигрантский классик был скрытым антинацистом или по крайней мере противником антисемитизма.

Легион коллаборантов возвращается

А вот о Грузинском легионе вермахта стоит говорить подробнее, ибо он, как и Робакидзе, триумфально вернулся в нынешнюю независимую Грузию. В обоих случаях речь, правда, идет не о физическом, а о духовном возвращении, но это обстоятельство не делает его менее триумфальным.

Собственно Грузинский легион был таким же виртуальным соединением, как и РОА Власова. Он не являлся единой оперативной единицей и существовал на уровне 8 отдельных батальонов вермахта (№ 795-799 и 822-824), размещенных на разных участках фронта, но, как правило, в климатически удобных для грузин зонах. А генерал из числа эмигрантов Шалва Маглакелидзе был не командиром легиона, как нередко пишут, а куратором грузинских подразделений. Кроме этих батальонов, действовали более мелкие подразделения и группа ваффен-СС «Грузия». Всего через них прошло более 30 тыс. человек. Легионеры, в частности, воевали в Крыму, под Харьковом, под Бродами (в последнем случае вместе с дивизией СС «Галичина»). Поэтому правомерно говорить о том, что в Великую Отечественную украинскую землю топтали не только немецкие, румынские, венгерские, итальянские, хорватские, но и грузинские оккупанты.

Как они воевали? Здесь источники расходятся во мнениях. Российские авторы пишут о частом дезертирстве, порожденном в том числе высокомерным отношением немецких союзников. Порой утверждают, что именно ненадежность многих батальонов стала в 1944 г. причиной их переброски на Западный фронт. Казалось бы, создание грузинских частей в составе именно вермахта (чего другим народам не позволялось) свидетельствовало о признании «расовой полноценности» грузин в духе выводов Ахметели и Розенберга. Но гитлеровцы все равно относились к этим союзникам как к унтерменшам. Грузинские солдаты кормились в отдельных столовых, а их офицерам не отдавали чести младшие по званию вояки вермахта.

Однако грузинские авторы, реабилитирующие этих соотечественников, делают акцент на военных успехах и равноправном боевом товариществе. Особенно это заметно в книге Георгия Мамулии «Грузинский легион в борьбе за свободу и независимость Грузии в годы Второй мировой войны», увидевшей свет еще при Шеварднадзе. Он буквально любуется собачьей преданностью коллаборантов. Так, диверсант Арчил Кочакидзе начинает написанную на случай смерти записку словами «прошу передать это немцам». Не грузинскому народу, не родственникам, не каким-либо друзьям, а именно немцам. Что ж, для гитлеровского холуя такой посыл логичен.

Но именно с этой записки в качестве своеобразного эпиграфа и начинается раздел, посвященный диверсионной группе абвера «Тамара». И это закономерно: раз сам автор пишет об «освобождении» Северного Кавказа германскими войсками, то такой тон записки может лишь восхищать его.

Находит Мамулиа добрые слова и для грузин, которые воевали на Западном фронте. Так, он с удовольствием отмечает, что один из батальонов, переброшенный в конце 1943-го в Северную Италию, в составе 2-го танкового корпуса СС «отличился в борьбе с коммунистическими партизанами в районе Джунео, Домодосолле и Брешиа». А если бы гитлеровские холуи узнали, что перед ними не коммунистические или не только коммунистические (как обычно и бывало тогда в Италии) партизаны, то они с кавказским благородством сказали бы своим хозяевам, что стрелять не будут? Ясно: стреляли во всех в кого прикажут, и будь они не под Брешиа, а на Сардинии, то могли бы ловить на прицел и будущего итальянского президента (1985—1992) Франческо Коссигу, который был тогда в демохристианском партизанском отряде. Не зря именно Коссига после августовских событий этого года стал единственным из западных политиков такого ранга, призвавшим признать независимость Абхазии и Южной Осетии.

Скорее всего, экс-президент Италии ничего не знал о книге Мамулии, а лишь политическим чутьем уловил связь между пособниками фашистов, их воспевателями и режимом Саакашвили. Ибо реальная проблема отнюдь не в том, что некий историк написал хвалебную книгу о грузинских коллаборантах (разве российских коллаборантов не оправдывал тот же «Посев» и ряд других изданий, разве ветераны РОА не подписывали еще совсем недавно вместе с ветеранами-легионерами совместных обращений?). Проблема в том, что это восхваление — часть официальной грузинской идеологии. Ибо огромный материал о диверсионной группе «Тамара» размещен на официальном сайте МВД Грузии, в том числе и на русском языке (http://archive.security.gov.ge/tamara.html0. Это качественно иная ступень, нежели даже реабилитация нацистских приспешников в прибалтийских странах. Ибо на сайтах властных структур Латвии и Эстонии все же нет специальных страничек, восхваляющих латышских и эстонских эсэсовцев.

Впрочем, неправомерно отделять отношение к прошлому режимов Шеварднадзе и Саакашвили. При первом обильно всходило то, что расцвело при втором. Возьмем изданную еще в 1995 г. книгу Мераба Вачнадзе, Вахтанга Гурули и Михаила Бахтадзе «История Грузии с древнейших времен до наших дней». «Советско-германская война» для них — это прежде всего «рабский труд» грузин в тылу, массовая их гибель на фронте за чуждое дело и изменение демографического состава республики в пользу других народов (что, однако, никак не подтверждается данными переписей). О тех, кто воевал на стороне Гитлера, авторы, правда, пишут скупее и не так восторженно, как Мамулиа, но их сочувствие к ним очевидно. И ни слова, например, не сказано о таком достойном представителе эмиграции, как архимандрит Григол Перадзе, героически погибший в Освенциме, куда угодил по доносу соплеменников из прогитлеровского Кавказского комитета (в 1995 г. этот иерей канонизирован Грузинской православной церковью).

Снисхождение, недоступное прочим предателям

Больше всего симпатий у этих историков к тем, кто устраивал заговоры в советском тылу: к студенческой группе (Имерлишвили, Химшиашвили, Джоглидзе) и группе интеллигентов (Нуцубидзе, Церетели, Каухчишвили). Трое последних — видные востоковеды, которые в конце 1930-х были кратковременно репрессированы. Но ни в годы войны, ни после их не трогали, и они благополучно делали карьеру. Так может, заговор — вообще плод воображения историков? Не думаю. Скорее всего, мы имеем дело с примером того, как грузинам прощалось то, чего не прощалось представителям других народов.

Так, Мамулиа пишет о приговоре диверсантам «Тамары»: «Добровольцы-эмигранты Ш. Маглакелидзе (не путать с генералом-однофамильцем — А. П.) и М. Бурдзгла, а также их германские товарищи: Э. Губер, Г. Ципф, Г. Пеньковский и Э. Комианки были приговорены к расстрелу. К 25 годам исправительно-трудовых лагерей был приговорен М. Кереселидзе. К 20 годам ИТЛ — А. Канкава и А. Кочакидзе. Бывшие красноармейцы С. Лилуашвили и Г. Ахвледиани, а также помогавшие парашютистам А. Гиорхелидзе, Н. Курашвили и Г. Мушкудиани были приговорены к 10 годам исправительно-трудовых лагерей с конфискацией всего принадлежащего им имущества и поражением в правах сроком на 5 лет». Как видим, из 14 обвиняемых (11 диверсантов и трое их пособников) все четверо негрузин были казнены, а из 10 грузин 8 избежали казни. А на дворе был 1943 год, и речь шла о реальных диверсантах, тогда как Александр Солженицын за всего лишь критические высказывания о Сталине в письме к другу был в 1945 г. приговорен к 8 годам лагерей и ссылке навечно.

Но еще интересней судьба куратора создания Грузинского легиона Шалвы Маглакелидзе. Став после войны советником Аденауэра, он был похищен в 1954 г. в Мюнхене советскими спецслужбами и вывезен в Грузию. Там он спокойно доживал свои дни в Рустави (умер в 1970 г.) и не подвергался лишению свободы. Можно ли представить, чтобы такое произошло с русским, украинским, прибалтийским коллаборантом аналогичного ранга? Думаю, нельзя. А происходило-то все уже при Хрущеве, поэтому либеральное отношение к Маглакелидзе нельзя объяснить только тем, что он был одной крови со Сталиным и Берией. Скорее всего, это еще одно свидетельство явления, известного еще со времен Николая I, — привилегированности грузин даже в плане политических репрессий.

«Аристократы духа» не говорят по-русски

Ну а о привилегированном положении Грузии в Советском Союзе известно много. Напомню, что лишь в конституциях Грузинской и Армянской ССР были положения о государственном языке титульной нации. Когда в 1978 г. появился проект Основного Закона без этого пункта, он был быстро изменен под воздействием 20-тысячных демонстраций, которые не разгонялись (явление исключительное для СССР). Доля грузин в населении республики неуклонно возрастала от переписи к переписи (59,9% в 1926-м, 61,4% в 1939-м, 64,3% в 1959-м, 66,8% в 1970-м, 68,8% в 1979-м, 70,1% в 1989-м), тогда как доля русских, достигнув максимума в 1959 г. (10,1%), затем неуклонно сокращалась и составила в 1989-м 6,3%. При этом в абсолютных цифрах численность русских сократилась на 67 тыс., или на одну шестую (львиная доля сокращения приходится на годы правления Шеварднадзе). Это говорит или о выдавливании русских из республики, или об их ассимиляции (или о том и другом вместе). Увеличивалась доля грузинского населения и в Абхазии.

Несравненно меньше, чем в России, Украине и большинстве других республик, боролись в Грузии с тем, что тогда называлось частнособственническими инстинктами. В результате и рядовые владельцы подсобных хозяйств имели большую выгоду от положения Грузии как единственной советской территории-субтропика.

Понятно, что многое в СССР заслуженно вызывало нарекания. Однако ряд грузин, прежде всего из высшего социального слоя, свои претензии и неприязнь адресовали именно русскому миру, а не советскому. Так, украинский культуролог Вадим Скуратовский писал в 2004 г. в «Столичных новостях» о причинах, по которым не состоялась встреча с главным советским грузинским классиком Константином Гамсахурдиа:

«Возможная встреча с ним осложнялась языковым обстоятельством. По-русски разговаривать Константин Симонович, наверное, по своему грузинскому патриотическому обыкновению, категорически отказался бы. Грузинский тогда я еще не учил. А разговор должен был коснуться Томаса Манна, в семье которого некогда очутился Гамсахурдиа-старший, в ту пору студент Мюнхенского университета. Я постеснялся перепутать какое-нибудь немецкое глагольное время в разговоре с доктором философии — уже Берлинского университета...»

Понятно желание каждого человека говорить на родном языке. Но отказаться от общения со своим негрузинским почитателем лишь потому, что тот в силу естественных обстоятельств пользуется тем самым языком, на котором подписывался указ о его награждении орденом Ленина и на котором в зрелые годы говорил главный персонаж его романа «Вождь» (о детстве и юности Сосо Джугашвили) — это уже шовинизм со звериным оскалом... А свидетельство Скуратовского тем ценно, что как человек, симпатизирующий националистам, он не видит в таком поведении ничего предосудительного. «Теперь очень сожалею о той невстрече. Константин Гамсахурдиа — едва ли не самое загадочное по своей полноте, по своему темпераменту, по своей удивительной судьбе воплощение грузинской аристократической культуры. В ее соединении с аристократизмом европейского интеллекта. Самого изысканного».

Там же поведал он и об одной аристократической мечте грузинского классика. «Константин Гамсахурдиа готовил своего совсем маленького сына на роль главы грузинской церкви. Поднимая этот «вопрос» перед грузинским ЦК и выше. Это в 1946-то году...» Вообще-то Звиаду было тогда только 7 лет. Однако Скуратовский — автор серьезный. А теперь попробуйте представить, чтобы Генрих Бёлль, Грэхем Грин или кто-либо другой из западных писателей, декларировавших приверженность к католицизму, готовили своих детей на роль Папы Римского.

По-моему, представить такое невозможно, зато после статьи Скуратовского намного легче понять, откуда были в Звиаде Константиновиче такая мания величия и национализм. Унаследовал он от отца и филологический склад ума. Звиад еще с начала 1970-х был членом СП Грузии, и совершенство его поэтических переводов (как и упомянутый Дмитрий Кипиани, он переводил Шекспира) признают и его оппоненты. Но именно с периода правления этого писателя в Грузии началась не только реабилитация коллаборантов, но и превращение обычных уголовников в героев борьбы за независимость.

«Преднамеренное убийство молодых правозащитников, борцов за свободу и независимость Грузии, пытавшихся бросить вызов «империи зла». Так в ноябре 1991 г. газета «Свободная Грузия» писала о событиях 18 ноября 1983 г., когда террористы попытались угнать самолет «Тбилиси— Ленинград». Этот теракт примечателен двумя обстоятельствами. Во-первых, никогда в советской истории угонщики не убивали столько пассажиров и членов экипажа. Погибших было пятеро, еще двое навсегда остались инвалидами, (памятный знак в их честь в тбилисском авиагородке был осквернен в ноябре 1991 г.). Во-вторых, никогда не было столько образованных людей среди угонщиков: художники Гия Табидзе, Давид Микаберидзе, Сосо Церетели, актер Геча Кобахидзе, врачи Паата и Кахи Ивериели, студентка академии художеств Тинатин Петвиашвили и, наконец, вдохновитель захвата (хотя лично в нем не участвовавший) православный священник Тамаз Чихладзе.

Разумеется, никого из перечисленных нельзя назвать видными деятелями культуры. Но свой вклад в создание атмосферы в обществе, когда уголовники переименовываются в борцов за независимость, внесли многие деятели куда большего масштаба. Возьмем виднейшего философа СССР Мераба Мамардашвили. Противник Гамсахурдиа, получивший смертельный инфаркт во Внуково после оскорблений звиадистов, он в сущности не так уж расходился с ними. Например, философ отвергал наличие на грузинской территории автономий, тем более отказывая им в праве на отделение. «Слово «Абхазия» является синонимом слова «Грузия». Поэтому сказать грузину, что Абхазия может выйти из Грузии, — значит сказать примерно то же самое, что Грузия может выйти из самой себя». Он имел в виду, что единое грузинское царство впервые появилось в VIII веке во многом благодаря абхазам, поэтому зачастую его называют грузино-абхазским. Однако в те времена и нынешние французы и немцы гармонично существовали в составе единого Каролингского государства. А потом появились Франция и Германия, ибо, как сказал еще Гераклит, «все течет». Но национальное ослепление мешало главному грузинскому философу применить к своей стране простейшее правило диалектики.


Мераб Мамардашвили

Большую часть жизни Мамардашвили прожил в Москве, но едва наступила в СССР гласность, как он стал публично заверять борцов за независимость, что его умение писать по-русски и говорить на нем без акцента — вещь второстепенная. А главное то, что в нем «намного сильнее антирусское начало, чем в наших антирусских политиках». Он дал понять, что глубоко презирает народ, «готовый есть селедку на клочке газеты». В этом ныне знаменитом интервью философ критикует и соплеменников за их равнодушие к общественному пространству за пределами собственных квартир. Но видно, что он все равно любуется тем, что у грузин «благоустроенные квартиры, забитые вещами, высококачественной импортной аппаратурой», которых нет у основной массы «не имеющего самоуважения» русского народа.

Закономерно незамеченные выгоды

То, что с точки зрения Мамардашвили, такие квартиры являются типичной чертой грузин, лучше всего подчеркивает, кто в СССР имел привилегированное положение. Но именно грузинские команды в начале 1990-го самыми первыми отказались участвовать в союзном футбольном чемпионате. Здесь примечательно одно обстоятельство. Грузин принято считать людьми с деловой жилкой, коммерчески успешными. Но антирусскость затмила даже их коммерческий расчет.

Так, республики Прибалтики имели обоснованный расчет на доходы от российского транзита через свою территорию. Ясно, что такой доход лучше оставлять себе целиком, чем делиться им с союзным бюджетом. И для них чем более экономически открыта Россия, тем лучше. Но Грузия, наоборот, объективно была заинтересована в сохранении как можно более замкнутого и регламентированного советского экономического пространства. Ведь только они в автаркической экономической самостоятельной в плане потребительского импорта экономике СССР имели выгоду от монополии на чай (даже импортный чай более чем наполовину смешивался с грузинским и уже в таком виде поступал на советские прилавки как «индийский» и «цейлонский») и прочие дары субтропиков, обычно неконкурентоспособные на мировом рынке. Так, только в условиях государственной поддержки, огромного союзного рынка и защиты этого рынка от импорта могло состояться такое примечательное явление, как грузинское кино. Такова уж специфика этого искусства, из всех искусств наиболее связанного с бизнесом, что в рыночной экономике даже очень богатые страны с 5-миллионным населением не имеют развитой кинематографии. Следовательно, даже обретая полную независимость, Грузии было бы целесообразно сохранение экономического пространства СССР на качественно новом уровне.

Но ведь никто этого не отстаивал. А почему? Ответ, думаю, дают воспоминания Дмитрия Выдрина о пресс-секретаре Шеварднадзе, предложившем тост за «русских лохов, которые нас кормят, поят и обеспечивают» (см. документы). Думаю, сама эта мысль родилась не в середине 90-х описываемых автором, а в 1970—80-е, когда тбилисские квартиры забивались вещами. Когда же произносился этот тост, для многих грузин примус стал актуальнее дорогой аппаратуры. Однако для того чтобы власть страны процветала, «лохов» (по определению пресс-секретаря грузинского президента) в Москве было все равно достаточно. Да, Выдрин пишет, что Шеварднадзе был недоволен тостом своего пресс-секретаря. Но думается, недовольство распространялось на публичность высказываний, а не на их суть. Ведь пресс-секретарь — это наиболее приближенное к политику должностное лицо, своего рода alter ego, потому-то получивший новый портфель деятель всегда сначала меняет главу пресс-службы, а потом делает прочие назначения.

Вражда закончится нескоро

Уход Шеварднадзе не создал никаких принципиально новых проблем в российско-грузинских отношениях, а лишь резко обострил старые. То, что произошло в августе, — это, по классической формуле Клаузевица, лишь «продолжение политики другими средствами», то есть развитие политики Саакашвили, Шеварднадзе, Гамсахурдиа, а также тех, кто в СССР грезил грузинской независимостью. И Украина как страна, соседняя с Россией и Грузией, должна осознавать, что кризис в российско-грузинских отношениях — всерьез и надолго, а от фамилий лидеров в Москве и Тбилиси зависят лишь внешние формы этого кризиса.

Отношения двух стран в обозримом будущем не улучшатся, несмотря на то, что ежегодно во вторник Пасхальной недели в храмах обеих стран поминают 6 000 грузинских мучеников, убитых персами более трех веков назад. (А дня, когда бы одновременно поминалось такое число российских мучеников, в святцах нет). Но «все течет, все меняется». Следовательно, нет раз и навсегда устоявшихся черт национального характера и национальных симпатий. Поэтому нельзя абсолютизировать ни слова поэта «бежали робкие грузины», ни вековые православные связи. Строку Лермонтова после августовской войны называют пророческой, но ведь если бы грузины были только «робкими», разве сохранились бы они, столько веков зажатые между Персией и Турцией? С другой стороны, разве вековые православные связи помешали тому, что происходило не только при Саакашвили, но и при Гамсахурдиа и Ное Жордании? Эти связи были актуальными в Средние века, но уже с ХIX столетия стали вытесняться традицией грузинской русофобии. Конечно, как говорил премудрый Соломон, и это пройдет. Однако национальные чувства меняются медленно.

Да и среди современных грузин есть видные люди, которые горячо и искренне отстаивают идею дружбы с Россией и подчеркивают, что во всем случившемся виноват именно Саакашвили. Это, например, председатель Фонда единения русского и грузинского народов в Москве Владимир Хомерики и глава грузинского медиахолдинга Georgian Times Малхаз Гулашвили. Однако, во-первых, это все же представители общественности, а не политики. Во-вторых, для того чтобы исправить ситуацию, недостаточно ссылок лишь на Саакашвили, речь должна идти об осуждении всей русофобской тенденции, породившей этого президента. В-третьих, что, наверное, самое важное, в отличие от советского времени, в данном случае экономика объективно способствует не сближению, а разъединению.

Если в СССР Грузия была привлекательна для остальных советских граждан как территория единственного советского субтропика, то сейчас ее главная экономическая выгода заключается опять же в географическом положении, но уже в противоречии российским интересам. Так, для российского транзита Грузия неинтересна, а вот ряду других регионов для транзита нефти, газа и других товаров из прикаспийских стран в обход России — крайне интересна. Еще одна потенциальная выгода из географического положения — размещение военных баз двойного назначения: как против России, так и против Ирана. А вот продвигать на мировой рынок не место на карте, а свои товары Грузии несравненно сложнее, ибо исключительных качеств у них нет. Еще одна заметная, хотя и неформальная внешнеторговая статья — экспорт рабочей силы в Россию. Именно переводы множества работающих в РФ грузинских граждан подкрепляют режим Саакашвили. И будут подкреплять, пока в Москве не поймут, что лучше заменить их китайцами, таджиками, нигерийцами — чтобы в окружении грузинских лидеров навсегда прекратились разговоры о «лохах, которые нас кормят, поят и обеспечивают».

А вот что касается собственно внутриукраинских дел, то знать об истоках грузинской русофобии полезно. Хотя бы для того, чтобы не оказаться в дураках и не наступить на старые грабли. Ведь не живи Антон Пугач иллюзиями и понимай глубокую взаимосвязь между грузинской политикой и грузинским искусством, то может, и не называл бы он в честь Отара Иоселиани один из залов нового мегаплекса, ибо смешно одной рукой бороться за русский язык в кинопрокате, другой увековечивая русофоба.

ДОКУМЕНТЫ

Из письма экзарха православной церкви в Грузии Павла обер-прокурору Синода Константину Победоносцеву (1886)

Негодяй мальчишка... уволенный из семинарии по прошению... убил... отца ректора, протоиерея Павла Ивановича Чудецкого... самым зверским образом... негодяй вонзил кинжал сначала в пах, а потом в живот, и, перевернув кинжал, изрезал кишки, и когда смертельно раненный ректор закричал и побежал, он бросился за ним, поранил кинжалом руку жены ректора, старавшейся удержать злодея и взявшейся за кинжал, настиг вновь свою жертву и нанес новую жестокую рану, в шею... Преступник 19-ти лет и очевидно подкуплен здешними коноводами социализма и грузинофильства, хорошо понявшими, что замечательно умный и энергичный ректор, начинавший с корнем вырывать зло из семинарии, — опаснейший их враг, и порешившими избавиться от него. Из учеников едва ли и половина возмущена преступлением, на многих лицах написано злорадство или совершенное безучастие. Грузинская интеллигенция всячески старается обелить негодяя-убийцу, придумывая самые нелепые оправдания злодеянию. Обвиняют покойного в грубости, в жестокости, к которой он по своему характеру был неспособен: русские наставники готовы были обвинять его в излишней мягкости, чуть не в потворстве ученикам. Русские наставники деморализованы; грузины-наставники смотрят зверями... Ученики с наглостью, с видом победителя-триумфатора, смотрят на русских наставников и страстно желают немедленных испытаний, надеясь, что наставники не осмелятся оценивать слабые ответы их дурными баллами.

Из доклада Закавказского Русского Национального Совета за июль 1918 г.

С апреля 1918 г. учителям русской национальности не выплачивают содержание, грузинское духовенство захватывает вооруженной силой помещения и инвентарь православных учебных духовных заведений, намеченные для преобразования в светские. Представители Русского Национального Совета не допущены в комиссию по подготовке законопроекта о переходе духовных учебных заведений в светские, образованную при учебном округе. По настоянию Совета отменены приказы об увольнении русских рабочих с предприятий, преследовании русских крестьян.

Из книги «История Грузии (с древнейших времен до наших дней)».

Авторы — члены кафедры истории Грузии Тбилисского государственного университета имени Иванэ Джавахишвили: профессор Мераб Вачнадзе, профессор Вахтанг Гурули и доцент Михаил Бахтадзе.

22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз. Эту войну политическое руководство Советского Союза объявило отечественной войной. Отечественной война признавалась не только для русского народа, но и для всех завоеванных Советской Россией и насильственно объединенных в Советский Союз народов, в том числе и грузинского...

Но часть грузинского народа прекрасно сознавала, что в данном случае Грузия является завоеванной и зависимой страной, что именно Россия лишила грузин государственной независимости и Грузия оказалась насильственно объединенной в Советский Союз. И теперь ей предстояло воевать в интересах завоевавшей ее Советской империи, жертвовать ради нее жизнью, отдавая навязанной ей войне свои интеллектуальные и материальные ресурсы. Для этой части грузинского народа война, естественно, не могла быть отечественной.

В 1941 году заработал Тбилисский авиационный завод, который выпускал самолеты-истребители. В нечеловеческом, каторжном труде на военных предприятиях широко использовали женщин и подростков.

В первые же месяцы войны из западных регионов Советского Союза в Грузию были эвакуированы тысячи находившихся под угрозой оккупации беженцев. Обеспечение их жильем, продовольствием и рабочими местами было нелегким делом для Грузии. С большими трудностями было связано также содержание военных госпиталей, оздоровительных санаториев и домов отдыха для раненых военнослужащих.

Тяжелым бременем легла на плечи грузинского населения работа на оборонительных сооружениях. Невыносимой была жизнь сельских тружеников. Колхозникам сильно повысили план поставки на фронт сельскохозяйственной продукции. Сельское население почти голодало...

Германо-советская война (1941—1945) имела крайне тяжелые последствия для Грузии. С июня 1941 года на фронт было призвано 700 тысяч человек. Среди них сравнительно небольшое число составляли негрузины. Приблизительно половина призванных на фронт погибла. Война покалечила тысячи людей, многие навсегда остались инвалидами. Все это негативно отразилось на демографической ситуации Грузии. Естественно, сокращение населения произошло в основном за счет грузин. Но изменение демографической ситуации в ущерб грузинам этим не исчерпывалось. Вместе с сокращением коренного населения Грузии возрастало число негрузинского населения.

Успешное наступление немецких войск весной-осенью 1941 года вселяло надежду у национальных сил грузин на поражение Советского Союза в войне и освобождение Грузии от советского господства. В условиях жесткого политического режима и широкой сети агентуры спецслужб крайне трудно было выработать конкретный план объединения национальных сил. И тем не менее уже с 1941 года видные преставители грузинской интеллигенции: Шалва Нуцубидзе, Георгий Церетели, Симон Каухчишвили и другие собираются вместе, чтобы выработать конкретный план действий. В данном случае дело касалось не восстания против России или оказания какой-либо помощи германской армии. Рассматривался вопрос сотрудничества с оккупационной властью в случае вторжения немецкой армии в Грузию.

Действующие в Тбилиси национальные силы из-за жесткого режима не смогли установить связь с грузинской политической эмиграцией, и когда перевес успешных военных действий оказался на стороне Советского Союза, их активность ослабла. После весны 1943 года деятельность Шалвы Нуцубидзе, Георгия Церетели и их единомышленников практически прекратилась. Надежды на поражение Советского Союза в войне возлагала и студенческая молодежь, которую волновала судьба Грузии. Группа студенческой молодежи: Георгий Имерлишвили, Константинэ (Котэ) Химшиашвили и Константинэ (Котэ) Джоглидзе уже с 1941 года приступила к созданию нелегальной организации, целью которой было освобождение Грузии. Но их выдал подосланный к ним органами безопасности провокатор.

Аресты начались с декабря 1941 года и продлились в 1942 году. Военный трибунал Закавказского Военного Округа приговорил к смертной казни 17 человек. Среди них: Котэ Химшиашвили, Турман Шаншиашвили, Димитрий Бурдиашвили, Котэ Джоглидзе и другие. Остальные члены организации были осуждены на долгосрочную ссылку. Возрождение национального движения в годы германо-советской войны и организация заговора с целью освобождения Грузии вписали еще одну героическую страницу в историю грузинского народа.

Из интервью Дмитрия Выдрина «Ну, чтобы всем абсолютно!..» («УП», 30.12.05)

Это был первый визит президента Кучмы в Грузию. Первым, помнится, поднял бокал Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. И тост его был за бравых парней из УНА-УНСО.

Наша делегация странно переглянулась, но, уважая хозяина, за это выпила. Потом были разные дежурные тосты: за мир, процветание, дружбу. Пока очередь не дошла до пресс-секретаря президента. Я как раз сидел между ним и Нани Брегвадзе, которая перед этим пела для нас русские романсы и села уже за стол. Все были уже немножко пьяненькие, поэтому тост пресс-секретаря был довольно-таки разухабистым. Он сказал: «Давайте выпьем за русских!» и сделал паузу.

Все, естественно, недоуменно переглянулись, а пресс-секретарь хитренько так усмехнулся и продолжил: «Поскольку нам — грузинам и украинцам — повезло, что русские есть на свете. Мы у русских научились забирать все. Мы спим с их самыми красивыми женщинами, мы забрали у них лучшие романсы — вот Нани только что показала, что это уже не их, а наши романсы — мы забираем у них нефть и газ без оплат... Поэтому давайте выпьем за этих лохов, которые нас кормят, поят и обеспечивают».

http://www.2000.net.ua/print?a=%2Fpaper%2F60823

Баллада о ежах

Как ты можешь молчать, скажи,
и мечтать о далеких странах?!
если тысячами ежи
погибают на автобанах!

Не воспитывать им ежат,
не нанизывать гриб на тело,
потому что они лежат,
утончённые до предела.

О некстати открытый рот,
о смертельный изгиб сустава...
Что искали вы слева от
автобана, чего нет справа?!

Сбережем их в сердцах своих,
но искупим вину едва ли.
Мы так часто пугали их,
но, выходит, не тем пугали.

Как сказал, выходя на бис
к молодежи, технолог пьющий:
«Наше время колбасит крыс,
а ежей оно просто плющит»

http://labas.livejournal.com/804647.html

Борис Степанович Житков. Механик Салерно

---------------------------------------------------------------------
Книга: Б.Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести
Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 9 июня 2002 года
---------------------------------------------------------------------



I



Итальянский пароход шел в Америку. Семь дней он плыл среди океана, семь
дней еще оставалось ходу. Он был в самой середине океана. В этом месте тихо
и жарко.
И вот что случилось в полночь на восьмые сутки.
Кочегар шел с вахты спать. Он шел по палубе и заметил, какая горячая
палуба. А шел он босиком. И вот голую подошву жжет. Будто идешь по горячей
плите. "Что такое? - подумал кочегар. - Дай проверю рукой". Он нагнулся,
пощупал: "Так и есть, очень нагрета. Не может быть, чтобы с вечера не
остыла. Неладно что-то". И кочегар пошел сказать механику. Механик спал в
каюте. Раскинулся от жары. Кочегар подумал: "А вдруг это я зря, только
кажется? Заругает меня механик: чего будишь, только уснул".
Кочегар забоялся и пошел к себе. По дороге еще раз тронул палубу. И
опять показалось - вроде горячая.



II



Кочегар лег на койку и все не мог уснуть. Все думал: сказать, не
сказать? А вдруг засмеют? Думал, думал, и стало казаться всякое, жарко
показалось в каюте, как в духовке. И все жарче, жарче казалось. Глянул
кругом - все товарищи спят, а двое в карты играют. Никто ничего не чует. Он
спросил игроков:
- Ничего, ребята, не чуете?
- А что? - говорят.
- А вроде жарко.
Они засмеялись.
- Что ты, первый раз? В этих местах всегда так. А еще старый моряк!
Кочегар крякнул и повернулся на бок. И вдруг в голову ударило: "А что,
как беда идет? И наутро уже поздно будет? Все пропадем. Океан кругом на
тысячи верст. Потонем, как мыши в ведре".
Кочегар вскочил, натянул штаны и выскочил наверх. Побежал по палубе.
Она ему еще горячей показалась. С разбегу стукнул механику в двери. Механик
только мычал да пыхтел. Кочегар вошел и потолкал в плечо. Механик
нахмурился, глянул сердито, а как увидел лицо кочегара, крикнул:
- Что случилось? - и вскочил на ноги. - Опять там подрались?
А кочегар схватил его за руку и потянул вон. Кочегар шепчет:
- Попробуйте палубу, синьор Салерно.
Механик головой спросонья крутит - все спокойно кругом. Пароход идет
ровным ходом. Машина мурлычет мирно внизу.
- Рукой палубу троньте, - шепчет кочегар. Схватил механика за руку и
прижал к палубе.
Вдруг механик отдернул руку.
- Ух, черт, верно! - сказал механик шепотом. - Стой здесь, я сейчас.
Механик еще два раза пощупал палубу и быстро ушел наверх.



III



Верхняя палуба шла навесом над нижней. Там была каюта капитана.
Капитан не спал. Он прогуливался по верхней палубе. Поглядывал за
дежурным помощником, за рулевым, за огнями.
Механик запыхался от скорого бега.
- Капитан, капитан! - говорит механик.
- Что случилось? - И капитан придвинулся вплотную, глянул в лицо
механику и сказал: - Ну, ну, пойдемте в каюту.
Капитан плотно запер дверь. Закрыл окно и сказал механику:
- Говорите тихо, Салерно. Что случилось?
Механик перевел дух и стал шептать:
- Палуба очень горячая. Горячей всего над трюмом, над средним. Там кипы
с пряжей и эти бочки.
- Тсс! - сказал капитан и поднял палец. - Что в бочках, знаем вы да я.
Там, вы говорили, хлористая соль? Не горючая? - Салерно кивнул головой. - Вы
сами, Салерно, заметили или вам сказали? - спросил капитан.
- Мне сказал кочегар. Я сам пробовал рукой. - Механик тронул рукой пол.
- Вот так. Здорово...
Капитан перебил:
- Команда знает?
Механик пожал плечами.
- Нельзя, чтобы знали пассажиры. Их двести пять человек. Начнется
паника. Тогда мы все погибнем раньше, чем пароход. Надо сейчас проверить.
Капитан вышел. Он покосился на пассажирский зал. Там ярко горело
электричество. Нарядные люди гуляли мимо окон по палубе. Они мелькали на
свету, как бабочки у фонаря. Слышен был веселый говор. Какая-то дама громко
хохотала.



IV



- Идти спокойно, - сказал капитан механику. - На палубе - ни звука о
трюме. Где кочегар?
Кочегар стоял, где приказал механик.
- Давайте градусник и веревку, Салерно, - сказал капитан и закурил.
Он спокойно осматривался кругом. Какой-то пассажир стоял у борта.
Капитан зашагал к трюму. Он уронил папироску. Стал поднимать и тут
пощупал палубу. Палуба была нагрета. Смола в пазах липла к руке. Капитан
весело обругал окурок, кинул за борт.
Механик Салерно подошел с градусником на веревке.
- Пусть кочегар смерит, - приказал капитан шепотом.
Пассажир перестал глядеть за борт. Он подошел и спросил больным
голосом:
- Ах, что это делают? Зачем, простите, эта веревка? Веревка, кажется? -
И он стал щупать веревку в руках кочегара.
- Ну да, веревка, - сказал капитан и засмеялся. - Вы думали, змея? Это,
видите ли... - Капитан взял пассажира за пуговку. - Иди, - сказал капитан
кочегару. - Это, видите ли, - сказал капитан, - мы всегда в пути мерим. С
палубы идет труба до самого дна.
- До дна океана? Как интересно! - сказал пассажир.
"Он дурак, - подумал капитан. - Это самые опасные люди".
А вслух рассмеялся:
- Да нет! Труба до дна парохода. По ней мы узнаем, много воды в трюме
или нет.
Капитан говорил сущую правду. Такие трубы были у каждого трюма.
Но пассажир не унимался.
- Значит, пароход течет, он дал течь? - вскрикнул пассажир.
Капитан расхохотался как мог громче.
- Какой вы чудак! Ведь это вода для машины. Ее нарочно запасают.
- Ай, значит, мало осталось! - И пассажир заломил руки.
- Целый океан! - И капитан показал за борт. Он повернулся и пошел
прочь. Впотьмах он заметил пассажира.
Роговые очки, длинный нос. Белые в полоску брюки. Сам длинный, тощий.
Салерно чиркал у трюма.



V



- Ну, сколько? - спросил капитан.
Салерно молчал. Он выпучил глаза на капитана.
- Да говорите, черт вас дери! - крикнул капитан.
- Шестьдесят три, - еле выговорил Салерно.
И вдруг сзади голос:
- Святая Мария, шестьдесят три!
Капитан оглянулся. Это пассажир, тот самый. Тот самый, в роговых очках.
- Мадонна путана! - выругался капитан и сейчас же сделал веселое лицо.
- Как вы меня напугали! Почему вы бродите один? Там наверху веселее. Вы
поссорились там?
- Я нелюдим, я всегда здесь один, - сказал длинный пассажир.
Капитан взял его под руку. Они пошли, а пассажир все спрашивал:
- Неужели шестьдесят? Боже мой! Шестьдесят? Это ведь правда?
- Чего шестьдесят? Вы еще не знаете чего, а расстраиваетесь. Шестьдесят
три сантиметра. Этого вполне хватит на всех.
- Нет, нет! - мотал головой пассажир. - Вы не обманете! Я чувствую.
- Выпейте коньяку и ложитесь спать, - сказал капитан и пошел наверх.
- Такие всегда губят, - бормотал он на ходу. - Начнет болтать, поднимет
тревогу. Пойдет паника.
Много случаев знал капитан. Страх - это огонь в соломе. Он охватит
всех. Все в один миг потеряют ум. Тогда люди ревут по-звериному. Толпой
мечутся по палубе. Бросаются сотнями к шлюпкам. Топорами рубят руки. С воем
кидаются в воду. Мужчины с ножами бросаются на женщин. Пробивают себе
дорогу. Матросы не слушают капитана. Давят, рвут пассажиров. Окровавленная
толпа бьется, ревет. Это бунт в сумасшедшем доме.
"Этот длинный - спичка в соломе", - подумал капитан и пошел к себе в
каюту. Салерно ждал его там.



VI



- Вы тоже! - сказал сквозь зубы капитан. - Выпучили глаза - утопленник!
А этого болвана не увидели? Он суется, носится за мной. Нос свой тычет,
тычет, - капитан тыкал пальцем в воздух. - Он всюду, всюду! А нет его тут? -
И капитан открыл двери каюты.
Белые брюки шагнули в темноте. Стали у борта. Капитан запер дверь. Он
показал пальцем на спину и сказал зло:
- Тут, тут, вот он. Говорите шепотом, Салерно. Я буду напевать.
- Шестьдесят три градуса, - шептал Салерно. - Вы понимаете? Значит...
- Градусник какой? - шепнул капитан и снова замурлыкал песню.
- С пеньковой кистью. Он не мог нагреться в трубе. Кисть была мокрая. Я
быстро подымал и тотчас глянул. Пустить, что ли, воду в трюм?
Капитан вскинул руку.
- Ни за что! Соберется пар, взорвет люки.
Кто-то тронул ручку двери.
- Кто там? - крикнул капитан.
- Можно? Минуту! Один вопрос! - Из-за двери всхлипывал длинный
пассажир.
Капитан узнал голос.
- Завтра, дружок, завтра, я сплю! - крикнул капитан. Он плотно держал
дверь за ручку. Потушил свет.
Прошла минута. Капитан шепотом приказал Салерно:
- Первое: дайте кораблю самый полный ход. Не жалейте ни котлов, ни
машины. Пусть ее хватит на три дня. Надо делать плоты. Вы будете
распоряжаться работой. Идемте к матросам.
Они вышли. Капитан осмотрелся. Пассажира не было. Они спустились вниз.
На нижней палубе беспокойно ходил пассажир в белых брюках.
- Салерно, - сказал капитан на ухо механику, - занимайте этого идиота
чем угодно! Что хотите! Играйте с ним в чехарду! Анекдоты! Врите! Но чтобы
он не шел за мной. Не спускайте с глаз!
Капитан зашагал на бак. Спустился в кубрик к матросам. Двое быстро
смахнули карты на палубу.
- Буди всех! Всех сюда! - приказал капитан. - Только тихо.
Вскоре в кубрик собралось восемнадцать кочегаров и матросов. С тревогой
глядели на капитана. Молчали, не шептались.
- Все? - спросил капитан.
- Остальные на вахте, - сказал боцман.



VII



- Военное положение! - крепким голосом сказал капитан.
Люди глядели и не двигались.
- Дисциплина - вот. - И капитан стукнул револьвером по столу. Обвел
всех глазами. - На пароходе пожар.
Капитан видел: бледнеют лица.
- Горит в трюме номер два. Тушить поздно. До опасности осталось три
дня. За три дня сделать плоты. Шлюпок мало. Работу покажет механик Салерно.
Его слушаться. Пассажирам говорить так: капитан наказал за игру и драки.
Сболтни кто о пожаре - пуля на месте. Между собой - об этом ни слова.
Поняли?
Люди только кивали головами.
- Кочегары! - продолжал капитан. - Спасенье в скорости. Не жалеть сил!
Капитан поднялся на палубу. Глухо загудели внизу матросы. А впереди
капитан увидал: Салерно стоял перед пассажиром. Старик-механик выпятил живот
и покачивался.
- Уверяю вас, дорогой мой, слушайте, - пыхтел механик, - уверяю, это в
Алжире... ей-богу... и арапки... танец живота... Вот так!
Пассажир мотал носом и вскрикивал:
- Не верю, ведь еще семь суток плыть!
- Клянусь мощами Николая-чудотворца! - Механик задыхался и вертел
животом.
- Поймал, поймал! - весело крикнул капитан.
Механик оглянулся.
Пассажир бросился к капитану.
- Все там играли в карты. И все передрались. Это от безделья. Теперь до
самого порта работать. Выдумайте им работу, Салерно. И потяжелее.
Бездельники все они! Все! Пусть делают что угодно. Стругают. Пилят. Куют.
Идите, Салерно. По горячему следу. Застегните китель!



VIII



- Идемте, синьор. Вы мне нравитесь... - Капитан обхватил пассажира за
талию.
- Нет, я не верю, - говорил пассажир упрямо, со слезами. - У нас есть
пассажир. Он - бывший моряк. Я его спрошу. Что-то случилось. Вы меня
обманываете.
Пассажир рвался вперед.
- Вы не хотите сказать. Тайна! Тайна!
- Я скажу. Вы правы - случилось, - сказал тихо капитан. - Станемте
здесь. Тут шумит машина. Нас не услышат.
Капитан облокотился на борт. Пассажир стал рядом.
- Я вам объясню подробно, - начал капитан. - Видите вы вон там, -
капитан перегнулся за борт, - вон вода бьет струей? Это из машины за борт.
- Да, да, - сказал пассажир, - теперь вижу.
Он тоже глядел вниз. Придерживал очки.
- Ничего не замечаете? - сказал капитан.
Пассажир смотрел все внимательнее. Вдруг капитан присел. Он мигом
схватил пассажира за ноги. Рывком запрокинул вверх и толкнул за борт.
Пассажир перевернулся через голову. Исчез за бортом. Капитан повернулся и
пошел прочь. Он достал сигару, отгрыз кончик. Отплюнул на сажень. Ломал
спички, пока закуривал.



IX



Капитан пошел наверх и дал распоряжение: повернуть на север.
Он сказал старшему штурману:
- Надо спешить на север. Туда, на большую дорогу. Тем путем ходит много
кораблей. Там можно скорее встретить помощь.
Машина будто встрепенулась. Она торопливо вертела винт. Пароход заметно
вздрагивал. Он мелко трясся корпусом - так сильно вертела машина.
Через час Салерно доложил капитану:
- Плоты готовят. Я велел ломать деревянные переборки. Сейчас машина
дает восемьдесят два оборота. Предохранительные клапаны на котлах заклепаны.
Если котлы выдержат... - и Салерно развел руками.
- Тогда постарайтесь дать восемьдесят пять оборотов. Только осторожно,
Салерно. Машина сдаст, и мы пропали. Люди спокойны?
- Они молчат и работают. Пока что... Их нельзя оставлять. Там второй
механик. Третий - в машине. Фу!
Салерно отдувался. Он снял шапку. Сел на лавку. Замотал головой. И
вдруг вскочил:
- Я смерю, сколько градусов.
- Не сметь! - оборвал капитан.
- Ах да, - зашептал Салерно, - этот идиот! Где он? - и Салерно
огляделся.
Капитан не сразу ответил.
- Спит. - Капитан коротко свистнул в свисток и приказал вахтенному: -
Третьего штурмана ко мне!
- Слушайте, Гропани, вам двадцать пять лет...
- Двадцать три, - поправил штурман.
- Отлично, - сказал капитан. - Вы можете прыгать на одной ножке? Ходить
колесом? Сколько есть силы, забавляйте пассажиров! Играйте во все дурацкие
игры! Чтобы сюда был слышен ваш смех! Ухаживайте за дамами. Вываливайте все
ваши глупости. Кричите петухом. Лайте собакой. Мне наплевать. Третий механик
вам в помощь, на весь день. Я вас научу, что врать.
- А вахта? - и Гропани хихикнул.
- Это и есть ваша вахта. Всю вашу дурость сыпьте. Как из мешка. А
теперь спать!
- Есть! - сказал Гропани и пошел к пассажирам.
- Куда? - крикнул капитан. - Спать!



X



Капитан не спал всю ночь. Под утро приказал спустить градусник.
Градусник показал 67. "Восемьдесят пять оборотов", - доложили из машины.
Пароход трясся, как в лихорадке. Волны крутым бугром расходились от носа.
Солнце взошло справа. Ранний пассажир вышел на палубу. Посмотрел из-под
руки на солнце. Вышел толстенький аббат в желтой рясе. Они говорили.
Показывали на солнце. Оба пошли к мостику.
- Капитан, капитан! Ведь солнце взошло справа, оно всходило сзади, за
кормой. Вы изменили курс. Правда? - говорили в два голоса и пассажир и
священник.
Гропани быстро взбежал наверх.
- О конечно, конечно! - говорил Гропани. - Впереди Саргассово море. Не
знаете? Это морской огород. Там водоросли, как змеи. Они опутают винт. Это
прямо похлебка с капустой. Вы не знали? Мы всегда обходим. Там завязло
несколько пароходов. Уж много лет.
Пожилая дама в утреннем платье вышла на голоса.
- Да, да, - говорил Гропани, - там дамы хозяйничают, как у себя дома.
- А есть-то что? - спросила дама.
- Рыбу! Они рыбу ловят! - спешил Гропани. - И чаек. Они чаек наловили.
Они у них несутся. Цыплят выводят. Как куры. И петухи кричат: "Ку-ка-ре-ку!"
- Вздор! Вздор! - смеялась дама.
А Гропани бил себя в грудь и кричал:
- Клянусь вам всеми спиртными напитками!
Пассажиры выходили на палубу. Вертлявый испанец суетился перед
публикой.
- Господа, пока не жарко, партию в гольд! - кричал он по-французски и
вертел черными глазами.
- Будьте мужчиной, - говорил испанец и тряс за руку Гропани, -
приглашайте дам!
- Одну партию до кофе! Умоляйте! - Испанец стал на колени и смешно
шевелил острыми усами.
- Вот так и будете играть, - крикнул Гропани, - на коленях!
- Да! Да! На коленях! - закричали дамы.
Все хохотали. Испанец делал рожи, смешил всех и кричал:
- Приглашайте дам!
Гропани поклонился аббату и сделал руку кренделем:
- Прошу.
Аббат замахал рукой:
- Ах, простите, я близорук.
Всем стало весело. Кто-то притащил клюшки и большие шашки. Началась
игра; на палубе начертили крестики. Клюшками толкали шашки.



XI



- Сегодня особенно трясет, - вдруг сказал испанец. - Я чувствую
коленками. Не правда ли?
Все минуту слушали.
- Да вы посмотрите, как мы идем! - крикнул Гропани.
Публика хлынула к борту.
- Это секрет, секрет, - говорил Гропани. Он поднял палец и прищурил
глаз.
- Матео! - крикнул Гропани вниз. - Скорей, скорей, бегом!
Третий механик быстро появился снизу. Он был маленький, черный. Совсем
обезьянка. Он бежал легко, семенил ножками.
- Гой! - крикнул Гропани, и механик с разбегу прыгнул через испанца.
Все захлопали в ладоши.
- Слушай, секрет можно сказать? - спросил Гропани. - Нам не влетит?
- Беру на себя, - сказал маленький механик и улыбнулся белыми зубами на
темном лице.
Все обступили моряков. Испанец вскочил с колен.
- Наш капитан, - начал тихим голосом механик, - через два дня
именинник. Он всегда останавливает пароход. Все выходят на палубу и должны
поздравлять старика. Часа три стоим все, поздравляем, все равно, даже в
шторм. Вот он и велит гнать. А то опоздает в порт. Чудачина-старичина! И
катанье какое-то затевает, морской пикник, - совсем тихо прибавил механик. -
Только, чур, молчок! - И он волосатой рукой прикрыл рот.
- Ох, интересно! - говорили дамы.
Буфетчик звонил к кофе.
Механик и Гропани отошли к борту.
- У нас в кочегарке, - быстрым шепотом сказал механик, - переборка
нагрелась - рука не терпит. Как утюг. Понимаешь?
- А трюм нельзя открыть, - сказал Гропани. - Войдет воздух, и сразу все
вспыхнет.
- Как думаешь, продержимся два дня? Как думаешь? - Механик глянул в
самые глаза Гропани.
- Пожар, можем задохнуться в своем дыму, - сказал Гропани, - а впрочем,
черт его знает.
Они пошли на мостик. Капитан их встретил.
- Идите сюда, - сказал капитан. Он потащил механика за руку. В каюте он
показал ему маленькую рулетку, новенькую, блестящую.
- Вот шарик. - Капитан поднес шарик к носу механика. - Пусть крутят,
бросают шарик, пусть играют на деньги. Говорите - это по секрету от
капитана. Тогда они будут сидеть внизу. Мужчины хотя бы... Дамы ничего не
заметят. Возьмите, не потеряйте шарик! - И капитан ткнул рулетку механику.
Третий механик вышел на палубу. Официанты играли на скрипках. Две пары
уже танцевали.



XII



Команда работала и разбирала эмигрантские нары. Под палубой было жарко
и душно. Люди разделись, мокрые от пота.
- Ни минуты, ни секунды не терять! - говорил старик Салерно. Он помогал
срывать толстые брусья.
- Потом покурите, потом! - пыхтел старик.
- Ну, чего стал? - крикнул Салерно молодому матросу.
- Вот оттого и стал! - во всю глотку крикнул молодой матрос.
Все на миг бросили работу. Все глядели на Салерно и матроса. Стало
тихо. И стало слышно веселую музыку.
- Ты это что же? - сказал Салерно. Он с ключом в руке пошел на матроса.
- Там танцуют, - кричал матрос, - а мы тут кишки рвем! - Матрос подался
вперед с топором в руке. - Давай их сюда!
- Верно, правильно говорит! - загудели матросы.
- Кому плоты? Нам шлюпок хватит.
- А плоты пусть сами себе делают.
Все присунулись к Салерно, кто с чем: с молотком, с топором, с долотом.
Все кричали:
- К черту! Довольно! Баста! Остановить пароход! К шлюпкам!
Один уже бросился к трапу.
- Стойте! - крикнул Салерно и поднял руку.
На миг затихли. Остановились.
- Братья матросы! - сказал с одышкой старик. - Ведь там пассажиры. Мы
взялись их свезти... А мы их... выйдет... выйдет... погубим... Они ведь
ехать сели, а не тонуть...
- А мы тоже не гореть нанялись! - крикнул молодой матрос в лицо
механику.
И молодой матрос, растолкав всех, бросился к трапу.



XIII



Капитан слышал крик. Он спустился на нижнюю палубу. Шел к мостику и
прислушивался.
"Бунт, - подумал капитан. - Они бьют Салерно. Пропало все. Уйму, а нет
- взорву к черту пароход, пропадай все пропадом!"
И капитан быстро зашагал к люку.
Вдруг навстречу матрос с топором. Он с разбегу ткнулся в капитана.
Капитан рванул его за ворот. Матрос не успел опомниться, капитан столкнул
его в люк. По трапу на матроса напирал народ. Все стали и смотрели на
капитана.
- Назад! - рявкнул капитан.
Люди попятились. Капитан спустился вниз.
- Чего смотреть?! - крикнул кто-то.
Народ встрепенулся.
- Молчать! - сказал капитан. - Слушай, что я скажу.
Капитан стоял на трапе выше людей. Все на него глядели. Жарко дышали.
Ждали.
- Не будет плотов - погибли пассажиры. Я за них держу ответ перед миром
и совестью. Они нам доверились. Двести пять живых душ. Нас сорок восемь
человек...
- А мы их свяжем, как овец! - крикнул матрос с топором. - Клянусь вам!
- Этого не будет! - крепко сказал капитан. - Ни один мерзавец не тронет
их пальцем. Я взорву пароход!
Люди загудели.
- Убейте меня сейчас! - Капитан сунулся грудью вперед. - И суньтесь
только на палубу - пароход взлетит на воздух! Все готово, без меня есть кому
это сделать. Вы хотите погубить двести душ - и женщин и малых детей. Даю
слово: погибнете вместе. Все до одного.
Люди молчали. Кто опустил вниз злые глаза, а кто глядел на капитана и
кивал головой.
Капитан с минуту глядел на людей.
Молодой матрос вскинул голову, но капитан заговорил:
- Плоты почти готовы. Их осталось собрать и сделать мачты. На шесть
часов работы. У нас ведь есть сутки. Двадцать четыре часа. Пассажиры в воде
- это дети. Они узнают о несчастье - они погубят себя. Нам вручили их жизнь.
Товарищи моряки! - громко крикнул капитан. - Лучше погибнуть честным
человеком, чем жить прохвостом! Скажите только: "Мы их погубим", - капитан
обвел всех глазами, - и я сейчас пущу себе пулю в лоб. Тут, на трапе. - И
капитан сунул руку в карман.
Все загудели глухо, будто застонали.
- Ну, так вот вы - честные люди, - сказал капитан. - Я знал это. Вы
устали. Выпейте по бутылке красного вина. Я прикажу выдать. Кончайте скорее
- и спать. А наши дети, - капитан кивнул наверх, - пусть играют, вы их
спасете, и будет навеки вам слава, морякам Италии. - И капитан улыбнулся.
Улыбнулся весело, и вмиг помолодело лицо.
- Браво! - крикнул молодой матрос.
Он глядел на капитана. Капитан быстрыми шагами вбегал по трапу.
- Гропани! - крикнул капитан на палубе. Штурман бежал навстречу. -
Идите вниз, - говорил капитан, - работайте с ними во всю мочь! И по бутылке
вина всем. Сейчас. Там танцуют? Ладно. Я пришлю за вами, в случае станут
скучать. Ну, живо!
- Есть! - крикнул Гропани и бегом бросился к люку.



XIV



Капитан прошел в свою каюту. Он сел на койку, сжал кулаки со всей силой
и подпер бока. "Держаться, держаться, - говорил капитан, - что есть сил
держаться! Сутки одни, одни только бы сутки! И нисколько не легче
становилось капитану. Он знал: не за сутки, а за один час, за минуту все
может погибнуть. Крикнет этот матрос с топором: "Пожар!" - и готово. "Дали
им вина?" - подумал капитан и вскочил на ноги. Но тут влетел в каюту
Салерно. Старик осунулся в эти два дня. Он схватил капитана за плечи, стал
трясти. Тряс и все глядел в глаза, и лицо у старика кривилось и вдруг совсем
сморщилось, и он заплакал, заревел в голос. Он с размаху сел на койку и
уткнул лицо в подушку.
- Что ты? - Капитан первый раз заговорил с ним на "ты". - Что ты?
Салерно...
Капитан повернулся, взялся за ручку двери. Старик встрепенулся.
- Минуту! - говорил старик.
Он задыхался, схватил графин и пил из горлышка. Обливался. Другой рукой
он держал капитана.
- Ведь я умру подлецом, - говорил старик сквозь слезы. - Пожар не
потухнет. В этих бочках, ты не знаешь, - в них бертолетова соль!
- Как? - спросил капитан. - Ведь ты сказал - хлорноватая какая-то
соль...
- Да, да! Это и есть бертолетова. Я не соврал. Но я знал, что ты не
поймешь.
- Я спрашивал ведь тебя: не опасно? А ведь это - взрыв!..
- Нет, нет, - плакал старик, - не взрыв! Ее нагревает, она выпускает
кислород, а от него горит. Сильней, сильней все горит. - Старик умоляюще
глядел на капитана. - Ну, прости, прости хоть ты, господи! - Старик ломал
руки. - Никто, никто не простит... - И Салерно искал глазами по каюте. - Мне
дали триста лир, чтобы я устроил... дьявол дал... эти двадцать бочек. Что же
теперь? Что же? - Салерно глотал воздух ртом. - Иисусе святой, милый,
дорогой...
- Идите к аббату, приложитесь к его рясе. Нет? Тогда вот револьвер -
стреляйтесь! - сказал капитан и брякнул на стол браунинг.
Старик водил выпученными глазами.
- Тоже не хотите? Тогда умрите на работе. Марш к команде.
- Капитан, - хрипло сказал Салерно, - на градуснике... вчера было не
семьдесят восемь, а восемьдесят семь...
- Капитан вскинул брови, вздрогнул.
- Я не мог сказать... - Старик рухнул с койки, стал на колени.
Капитан с размаху ударил старика по лицу, вышел и пристукнул за собой
дверь.



XV



Капитан взял веревку с градусником. Он сам смерил температуру - было 88
градусов.
Маленький механик подошел и сказал (он был в одной сетке, мокрый от
пота):
- На переборке краска закудрявилась, барашком пошла, но мы поливаем...
Полно пару... Люди задыхаются... Работаем мы со вторым механиком...
Капитан подошел к кочегарке. Глянул сверху, но сквозь пар не мог
увидеть. Слышал только - лязгают лопаты, стукают скребки.
Маленький механик шагнул за трап и пропал в пару.
Солнце садилось. Красным отсветом горели буруны по бокам парохода.
Черный дым густой змеей валил из трубы. Пароход летел что есть силы вперед.
В трюме парохода горел смертельный огонь. Пассажиры приятно пели испанскую
песню. Испанец махал рукой. Все на него смотрели, а он стоял на табурете
выше всех.
- Споемте молитву, - говорил испанец. - Его преподобию будет приятно.
Испанец дал тон.
Капитан быстро пошел вниз, к матросам.
- Сейчас готово! - крикнул навстречу Гропани. Он, голый до пояса,
долбил долотом. Старик Салерно, лохматый, мокрый, тесал. Он без памяти
тесал, зло садил топором.
- Баста! Довольно уж! - кричал ему судовой плотник.
Салерно, красный, мокрый, озирался вокруг.
- Еще по бутылке вина, - сказал капитан. - Выпить здесь - и по койкам.
Двое - в кочегарку, помогите товарищам. Они в аду. Вахта по часу.
Все бросили инструменты. Один Салерно все стоял с топором. Он еще два
раза тяпнул по бревну. Все на него оглянулись.
Капитан вышел на палубу. На трюме в пазах стена пошла пузырями. Они
надувались и лопались. Смола прилипала к ногам. Черные следы шли по палубе.
Солнце зашло.
Яркими огнями вспыхнул салон; оттуда мирно мурлыкал пассажирский говор.
Гропани догнал капитана.
- Я доложу, - весело говорил Гропани, - очень здорово, то есть
замечательные плоты, говорю я... а Салерно...
- Видел все, - сказал капитан. - Готовьте провизию, воду, флаги,
ракеты. Фальшфейера не забудьте. Сейчас же...
- А Салерно чудак, ей-богу! - крикнул Гропани и побежал хлопотать.



XVI



Ночью капитан пошел мерить температуру. Он мерил каждый час.
Температура медленно подходила к 89 градусам. Капитан осторожно
прислушивался, не гудит ли в трюме. Он приложил ухо к трюмному люку. Было
горячо, но капитан терпел. Было не до того. Слушал: нет, ничего - это урчит
машина. Ее слышно по всему пароходу. Капитану начинало казаться: вот сейчас,
через минуту пароход не выдержит. Взорвется люк, полыхнет пламя - и конец:
крики, вой, кровавая каша. Почем знать, дотерпит ли пароход до утра? И
капитан снова щупал палубу. Попадал в жидкую горячую смолу в пазах. Снова
мерил градусником уже каждые полчаса. Капитан нетерпеливыми шагами ходил по
палубе. Глядел на часы. До рассвета было еще далеко. Внизу Гропани купорил в
бочки сухари, консервы. Салерно возился тут же. Он слушал Гропани и со всех
ног исполнял его приказы. Как мальчик, старик глядел на капитана, будто
хотел сказать: "Ну, прикажи скорее, и я в воду брошусь!"
Около полуночи капитану доложили - двоих вынесли из кочегарки в
обмороке. Но машина все вертелась, и пароход летел напрямик к торной дороге.
Капитан не мог присесть ни на миг. Он ходил по всему пароходу. Он
спустился в кочегарку. Там в горячем пару звякали дверцы топок. Пламя выло
под котлами. Распаренные люди изо всех сил швыряли уголь. Не попадали и
снова с ожесточением кидали. Ругались, как плакали.
Капитан схватил лопату и стал кидать. Он задыхался в пару.
- Валяй, валяй, сейчас конец, - говорил капитан.
Гайки закрыли. Капитан вылез наверх. Ему показалось холодно на палубе.
А это что? Какие-то фигуры в темноте возятся у шлюпки.
Капитан опустил руку в карман, нащупал браунинг. Подошел. Три матроса и
кочегар вываливали шлюпку за борт.
- Я не приказывал готовить шлюпок, - тихим голосом сказал капитан.
Они молчали и продолжали дело.
- На таком ходу шлюпки не спустить, - сказал капитан чуть громче. -
Погибнете сами и загубите шлюпку.
Капитан сдерживал сердце: нельзя подымать тревогу.
Матросы вывалили шлюпку за борт. Оставалось спустить.
Двое сели в шлюпку. Двое других готовились спускать.
- А, дьявол! - вскрикнул один в шлюпке. - Нет весел. Они запрятали
весла и паруса. Все. Давай весла! - крикнул он в лицо капитану. - Давай!
- Не ори, - сказал тихо капитан, - выйдут люди, они убьют вас!
И капитан отошел в сторону. Он видел, как люди вылезли из шлюпки. До
рассвета оставалось три часа. Капитан увидел еще фигуру: пригляделся -
Салерно. Старик, полуголый, шел шатаясь.
Он шел прямо на капитана. Капитан стал.
- Салерно!
Старик подошел вплотную.
- Что мне теперь делать? Прикажите.
Салерно глядел сумасшедшими глазами.
- Оденьтесь, - сказал капитан, - причешитесь, умойтесь. Вы будете
передавать детей на плоты.
Салерно с сердцем махнул кулаками в воздухе. Капитан зашагал на бак. По
дороге он снова смерил: было почти 90 градусов.
Капитану хотелось подогнать солнце. Вывернуть его рычагом наверх. Еще 2
часа 45 минут до света. Он прошел в кубрик. Боцман не спал. Он сидел за
столом и пил из кружки воду. Люди спали головой на столе, немногие в койках.
Свесили руки, ноги, как покойники. Кто-то в углу копался в своем сундучке.
Капитан поманил пальцем боцмана. Боцман вскочил. Тревожно глядел на
капитана.
- Вот порядок на утро, - тихо сказал капитан. И он стал шептать над
ухом боцмана.
- Есть... есть... - приговаривал боцман.
Капитан быстро взбежал по трапу. Ему не терпелось еще смерить.
Градусник с веревкой был у него в руке. Капитан спустил его вниз и тотчас
вытянул. Глядел, не мог найти ртути. Что за черт! Он взял рукой за низ и
отдернул руку: пеньковая кисть обварила пальцы. Капитан почти бегом поднялся
в каюту. При электричестве увидал: ртуть уперлась в самый верх. Градусник
лопнул. У капитана захватило дух. Дрогнули колени первый раз за все это
время. И вдруг нос почувствовал запах гари. От волнения капитан не расчуял.
Откуда? Озирался вокруг. Вдруг он увидел дымок. Легкий дымок шел из его рук.
И тут капитан увидел: тлеет местами веревка. И сразу понял: труба
раскалилась докрасна в трюме. Пожар дошел до нее.
Капитан приказал боцману поливать палубу. Пустить воду. Пусть все время
идет из шланга. Тут под трюмом пар шел от палубы. Капитан зашел в каюту
Салерно. Старик переодевал рубаху. Вынырнул из ворота, увидал капитана.
Замер.
- Дайте химию, - сказал капитан сквозь зубы. - У вас есть химия.
Салерно схватил с полки книгу - одну, другую...
- Химии... химии... - бормотал старик.
Капитан взял книгу и вышел вон.
"Может ли взорвать?" - беспокойно думал капитан. У себя в каюте он
листал книгу.
"Взрывает при ударе, - прочел капитан про бертолетову соль, - и при
внезапном нагревании".
- А вдруг там попадет так... что внезапно... А, черт!
Капитан заерзал на стуле. Глянул на часы: до рассвета оставалось
двадцать семь минут.



XVII



Остановить пароход в темноте - все пассажиры проснутся, и в темноте
будет каша и бой. А в какую минуту взорвется? В какую из двадцати семи? Или
соль выпускает кислород? Просто кислород, как в школе на уроке химии?
Капитан дернулся смерить, вспомнил и топнул с сердцем в палубу.
Теперь капитан как закаменел: шел твердо, крепким шагом. Как живая
статуя. Он прошел в кубрик.
- Буди! - сказал капитан боцману. - Двоих на лебедку! Плоты на палубу!
Собирать!
Люди просыпались, серые и бледные. Всеми глазами глядели на капитана.
Капитан вышел. С бака на него глядели бортовые огни: красный и зеленый.
Яркие, напряженные. Капитан уже слышал сзади возню, гроханье брусьев.
Тарахтела лебедка. Вспыхнула грузовая люстра.
- Гропани, к пассажирам! - сказал капитан на ходу. Он слышал голос
Салерно.
- Салерно, ко мне! - крикнул капитан. - Вы распоряжайтесь спуском
плотов. И ни одной ошибки!
Второй штурман с матросами вываливал шлюпки за борт. Одиннадцать
шлюпок. Капитан глянул на часы. Оставалось семнадцать минут. Но восток глухо
чернел справа.
- Всех наверх! - сказал капитан маленькому механику. - Одного человека
оставить в машине.
Пароход несся, казалось, еще быстрей - напоследки - очертя голову.
Капитан вышел на мостик.
- Определитесь по звездам, - сказал он старшему штурману, - надо точно
знать наше место в океане.
Легкий ветер дул с востока. По океану ходила широкая плавная волна.
Капитан стоял на мостике и смотрел на сборку плотов. Салерно точно, без
окриков руководил, и руки людей работали дружно, в лад. Капитан шагнул
вправо. Ветром дунул свет из-за моря.
- Стоп машина! - приказал капитан.
И сейчас же умер звук внутри. Пароход будто ослаб. Он с разгону еще
несся вперед. Люди на миг бросили работу. Все глянули наверх, на капитана.
Капитан серьезно кивнул головой, и люди вцепились в работу.



XVIII



Аббат проснулся.
- Мы, кажется, стоим, - сказал он испанцу и зажег электричество.
Испанец стал одеваться. Поднимались и в других каютах.
- Ах да! Именины! - кричал испанец.
Он высунулся в коридор и крикнул веселым голосом:
- Дамы и кавалеры! Пожалуйста! Прошу! Все в белом! Непременно!
Все собрались в салоне. Гропани был уже там.
- Но почему же так рано? - говорили нарядные пассажиры.
- Надо приготовить пикник, - громко говорил Гропани, - а потом, -
шепотом, - возьмите с собой ценности. Знаете, все выйдут, прислуга
ненадежна.
Пассажиры пошли рыться в чемоданах.
- Я боюсь, - говорила молодая дама, - в лодках по волнам...
- Со мной, сударыня, уверяю, не страшно и в аду, - сказал испанец. Он
приложил руку к сердцу. - Идемте. Кажется, готово!
Гропани отпер двери.
Пароход стоял. Пять плотов гибко качались на волнах. Они были с
мачтами. На мачтах флаги перетянуты узлом.
Команда стояла в два ряда. Между людьми - проход к трапу.
Пассажиры спустились на нижнюю палубу.
Капитан строго глядел на пассажиров.
Испанец вышел вперед под руку с дамой. Он улыбался, кланялся капитану.
- От лица пассажиров... - начал испанец и шикарно поклонился.
- Я объявляю, - перебил капитан крепким голосом, - мы должны покинуть
пароход. Первыми сойдут женщины и дети. Мужчины, не трогаться с места! Под
страхом смерти.
Как будто стон дохнул над людьми. Все стояли оцепенелые.
- Женщины, вперед! - скомандовал капитан. - Кто с детьми?
Даму с девочкой подталкивал вперед Гропани. Вдруг испанец оттолкнул
свою даму. Он растолкал народ, вскочил на борт. Он приготовился прыгнуть на
плот. Хлопнул выстрел. Испанец рухнул за борт. Капитан оставил револьвер в
руке. Бледные люди проходили между матросами. Салерно размещал пассажиров по
плотам и шлюпкам.
- Все? - спросил капитан.
- Да. Двести три человека! - крикнул снизу Салерно.
Команда молча, по одному, сходила вниз.
Плоты отвалили от парохода, легкий ветер относил их в сторону. Женщины
жались к мачте, крепко прижимали к себе детей. Десять шлюпок держались
рядом. Одна под парусами и веслами пошла вперед. Капитан сказал Гропани:
- Дайте знать встречному пароходу. Ночью пускайте ракеты!
Все смотрели на пароход. Он стоял один среди моря. Из трубы шел легкий
дым.
Прошло два часа. Солнце уже высоко поднялось. Уже скрылась из глаз
шлюпка Гропани. А пароход стоял один. Он уже не дышал. Мертвый, брошенный,
он покачивался на зыби.
"Что же это?" - думал капитан.
- Зачем же мы уехали? - крикнул ребенок и заплакал.
Капитан со шлюпки оглядывался то на ребенка, то на пароход.
- Бедный, бедный... - шептал капитан. И сам не знал - про ребенка или
про пароход.
И вдруг над пароходом взлетело белое облако, и вслед за ним рвануло
вверх пламя.
Гомон, гул пошел над людьми. Многие встали в рост, глядели, затаив
дыхание...
Капитан отвернулся, закрыл глаза рукой. Ему было больно: горит живой
пароход. Но он снова взглянул сквозь слезы. Он крепко сжал кулаки и глядел,
не отрывался.
Вечером виден был красный остов. Он рдел вдали. Потом потухло. Капитан
долго еще глядел, но ничего уже не было видно.
Три дня болтались на плотах пассажиры.
На третьи сутки к вечеру пришел пароход. Гропани встретил на борту
капитана.
Люди перешли на пароход. Недосчитались старика Салерно. Когда он
пропал, - кто его знает.

Ярослав Гашек. Идиллия винного погребка

Эти четыре человека, встречаясь ежедневно по утрам в винном погребке и рассуждая о большевиках, не знали страха и сомнений. Об этом они говорили каждый день, вкладывая в беспощадное осуждение большевиков всю свою душу. Эти люди были живым газетным архивом, прекрасным фонографом с постоянно наточенной иглой и треснувшей пластинкой, которая шипит, хрипит, но продолжает наигрывать одно и то же. Каждый из них - и торговец кофе, и фабрикант стеклянной посуды, и архитектор, и старший инспектор страхового общества - имел свою излюбленную тему. Торговец кофе рассуждал о смертных казнях; фабрикант стеклянной посуды - о замученных буржуа и царской семье; архитектор - о хозяйственной разрухе и преследовании архитекторов, о комиссарах и голоде; старший инспектор страхового общества - о свободном браке, мятежах и ликвидации страхования жизни.

За их столом с табличкой "Занято" ежедневно умерщвлялись тысячи людей и пылали города. Здесь четвертовали детей аристократов, а китайцы совершали бесчисленные зверства. Здесь вырезали всех большевиков и комиссаров, обрекая на голодную смерть всю Россию. За этим столом вешали и расстреливали русскую интеллигенцию, тут увенчивались успехом ежедневные бунты против Советов, и народные комиссары, навсегда изгнанные из Москвы и Петрограда, бежали с похищенным золотом за границу.

За этим столом разыгрывались потрясающие трагедии; за границу для ведения пропаганды посылались ящики с русским золотом; тут уж щедрость собеседников не знала предела и граничила с расточительством.

С каждой выпитой стопкой условия жизни в Советской России становились все ужаснее. Ни "Народни листы", ни Аверченко, ни Станислав Николау, ни "Право лиду", ни "Пражски вечерник" не могли додуматься до подобных каннибальских пиршеств. Расходясь, друзья пожимали друг другу руки в знак взаимного восхищения и признания, словно хотели сказать:

"Итак, завтра опять здесь. Будем беспощадны. За ночь в России обязательно что-нибудь произойдет". И, пыхтя, они отправлялись обедать. За все время, что они ходили в погребок, их единственной жертвой стал некий молодой статистик, который, на основании сведений торговца кофе, отмечал в своей записной книжке число лиц, казненных большевиками.

Как раз перед своими именинами статистик подвел итог и обнаружил, что большевики казнили в три раза больше людей, чем их насчитывается на земном шаре. Молодой человек потерял рассудок, будучи не в силах понять, как сам он существует на безлюдной планете.

Когда четверо друзей встретились вновь, торговец кофе сказал:

- Русские большевики опять выкинули номер. В Харькове забили насмерть дубинами трех внуков и внучку Божены Немцовой. Мало того, они отрезали им головы и послали в ящике Ленину, который собственноручно выколол им глаза. Я прочел об этом сегодня в вечерней газете.

Завязался интересный разговор, в ходе которого архитектор сообщил, что русские большевики имеют зуб против потомков и родственников чешских писателей и поэтов. Так, недавно в Новочеркасске они повесили брата нашего Гейдука, в Москве четвертовали троюродного дядю Бенеша Тршебизского и утопили младшего брата Арбеса. Сестру Элишки Красногорской посадили на кол в Тамбове. Племянника Сватоплука Чеха сожгли в Туле. Племянницу Врхлицкого задушили в Нижнем-Новгороде, а брата Пеланта застрелили в аэроплане. Шурина Махара привязали к рельсам и пустили пассажирский состав, а увидев, что несчастный еще жив, отправили следом товарный.

Фабрикант стеклянной посуды дополнил эти факты сведениями о том, как большевики в России поступают со своими собственными писателями и журналистами. С Горького заживо содрали кожу и бросили его в яму с негашеной известью. Аверченко раздели донага при сорокапятиградусном морозе и поливали водой до тех пор, пока он не превратился в огромный ледяной сталактит.

Теффи поджарили на конопляном масле, а потом замариновали в уксусе. Борисом Соколовым зарядили царь-пушку в Кремле и выстрелили в сторону Ходынки. Если уж большевики творят такое с собственными людьми, если они зажарили вдову Толстого, а через Мережковского пропустили электрический ток в два миллиона вольт, от чего он сошел с ума, то нечего удивляться тому, что они учинили в Харькове с тремя внуками и внучкой Божены Немцовой.

Старик, сидевший за соседним столиком, встал и подошел к четырем знатокам русской жизни.

- Господа, - сказал он дрожащим голосом, - господа... это... ошибка... Я сам... сам внук... Божены Немцовой. Мы... вернулись... только вчера... из России. Мы все... живы... С нами, извините... ничего не сделали. Раз- решите мне... подсесть к вам, я...

- Не важно, кто вы такой, - пробасил старший инспектор страхового общества. - Этот столик для наших друзей, а не для тех, кто заступается за большевиков. Если вы собираетесь защищать их, так и оставались бы в России, чтобы участвовать в их зверствах. У нас, в чешском народе, вы не найдете поддержки. Когда "замученный большевиками" внук Божены Немцовой отошел, торговец кофе многозначительно произнес:

- Это какой-то старый интриган. Видимо, он собирается вести здесь пропаганду на денежки Москвы. Архитектор заметил, что для таких мерзавцев нет ничего святого. И вновь, как вчера и позавчера, за столом четырех собеседников умерщвлялись тысячи людей и пылали города. А торговец кофе, возглавлявший это общество каннибалов, после каждой фразы стучал кулаком по столу и кричал:

- Мне бы попасть туда, черт подери, показал бы я этим большевикам! Они бы у меня и не пикнули! Накануне вынесения приговора кладненским забастовщикам торговец кофе еще раз резюмировал свое обвинение и добавил:

- Значит, завтра их приговорят к повешению... Что вы говорите, пан трактирщик? Хрена к сосискам мне не надо, предпочитаю горчицу... Знаете, я разговаривал со многими, и все требуют для них петли. Что вы говорите? Хлеба или булочки? Вот если бы у вас нашелся соленый рогалик... Нет? Тогда дайте булочку. Вчера вечером сидел я в будейовицкой пивной, так там никто не сомневался, что их повесят.

- Боюсь,- сказал архитектор, - как бы повешение не заменили пожизненным заключением.

- Что вы, пан архитектор, кто это вам сказал? - разгорячился фабрикант стеклянной посуды. - Ни о каком помиловании не может быть и речи. Висеть им как миленьким!

- Мне бы попасть туда, да еще с правом решающего голоса, - вставил старший инспектор страхового общества, - я бы настаивал на исполнении приговора в двадцать четыре часа.

- Это не выйдет, - рассудительно заметил торговец кофе. - Если бы вешали одного, а тут их целых четырнадцать! Это будет самая крупная казнь в истории Чехии, и ее надо как следует подготовить. Один палач не справится, даже при трех помощниках. Ведь нельзя же поставить четырнадцать виселиц за сутки. Недавно у меня в лавке делал полки очень опытный столяр, и все же ему понадобилось три дня.

- А еще гробы заказать, - продолжал он, обмакивая дебреценскую сосиску в горчицу. - Даже если их сбить из необструганных досок, все равно, считаю, не меньше трех дней. Да, еще булочку, пожалуйста. Я полагаю, их повесят не раньше чем через неделю.

- А если они будут апеллировать? - заметил архитектор.

- В таком случае все задержится,-- важно ответил торговец кофе. - Несколько лет тому назад в Триесте приговорили к смерти через повешение одного итальянца, он подал апелляцию, и прошло целых три месяца, пока его повесили. Я получил тогда пропуск, ведь мне еще не приходилось видеть казни, но, к сожалению, накануне я лег поздно и проспал. Ходила моя жена, но не получила никакого удовольствия, потому что итальянец даже не дергался.

- А однажды в Шопроне * видел, как вешали цыгана,- сказал архитектор. - Тот сильно дергался.

- Такая уж у них беспокойная натура, - отозвался фабрикант стеклянной посуды, зажигая сигару. В то утро, когда был объявлен приговоров винном погребке за столом четырех собеседников стояла унылая тишина - безмолвие разбитых надежд и неоправдавшейся буйной фантазии. Первым нарушил молчание архитектор.

- В воскресенье поеду с семьей в Розтоки - смотреть, как цветет черешня.

- А у меня в саду,- сказал торговец кофе, - расцвела яблоня.

- Эх, если б только люди поумнели и перестали быть варварами, - сокрушался фабрикант стеклянной посуды, да не ломали бы веток.

- Я бы за это наказывал на месте,- заявил торговец кофе. И присмиревшие друзья снова впали в мрачное уныние.

Дискуссия про ядерную программу Кореи

Особо интересно было посмотреть живьем на Константина Асмолова (makkawity), наверное, одного из первых примечательных онлайн-персонажей, которого я заметил в интернете.